О л я. Мы знакомы.

Ц а р е в. Знаешь, что это за человек? Он тебе какой хочешь политический лозунг может застругать в рифму. Я его специально для тебя нашел и мобилизовал в первомайскую комиссию.

Т а р а с о в. Как это - "мобилизовал"?

Ц а р е в. Обыкновенно как. Ну и с тем, товарищи, до свидания. У меня еще делов выше головы. Мне еще надо сейфы экспроприировать.

Царев быстро пожимает всем руки.

(Тарасову.) Ты ее слушайся. (Уходит.)

Т а р а с о в. Это что же - выходит, что я мобилизован?

О л я. Всего на три-четыре дня, не больше. Ничего?

Т а р а с о в. Переживу. А что я должен делать?

О л я. Это мы сейчас поговорим. Пойдем. Здесь невозможный галдеж.

Т а р а с о в. Пойдем.

Тарасов и Оля идут по зале. По сравнению с

двухэтажными фигурами плакатов они кажутся

трогательно маленькими. Художник-реалист белой

краской выводит на своем плакате:

По небу полуночи Врангель летел

И старую песню он пел...

А я уже думал, что потерял вас навсегда.

О л я. А я вдруг нашлась. Вот видите, как хорошо.

Т а р а с о в. Теперь вы уже не фурия революции, и не мадонна Мурильо, и не фея Берилюна.

О л я. А кто же я?

Т а р а с о в. Вы просто Оля. Даже, если хотите, Олечка. Пожалуйте ручку. Я ее нежно поцелую в ладошку.

О л я. Товарищ Тарасов. (Краснеет, сердится. Строго.) Я вас призываю...

Т а р а с о в (в другом смысле, нежно). Я вас тоже призываю.

О л я. Ох, какой же вы пустой человек!

Одна из комнат губкома. На стенах - печатные

плакаты, портреты Ленина. За столом банкира сидит

Тарасов и пишет. Чуб на лоб. Вокруг масса исписанной

бумаги. Четвертка табаку. Тарасов зажигает цигарку