О л я. Пролетариат еще не победил. Это надо выделить.

Т а р а с о в. Я ж пишу - "боевая звезда".

О л я. Еще определеннее.

Т а р а с о в. Ну, так пиши сама, а у меня голова больше не работает. Я сутки не спал.

О л я. Я тоже сутки не спала. Думай!

Т а р а с о в. Я думаю. (Бормочет про себя.) Совершенно котелок не варит.

О л я. Колечка, последнее напряжение.

Т а р а с о в. Смотри, я и так за сегодняшний день написал полное собрание сочинений. (Показывает на столе бумаги.)

О л я. Понимаю. Но надо.

Тарасов садится за стол и засыпает.

Проснись, Тарасов.

Т а р а с о в. А?

О л я. Ну!

Т а р а с о в. Погоди, сейчас. (Вскакивает, думает.) Есть. (Идет и будит машинистку.)

Машинистка вздрагивает, сердито поправляет

волосы, кладет руки на клавиши.

М а ш и н и с т к а. Ну?

Т а р а с о в.

Да здравствует Первое мая,

Наш праздник борьбы и труда!

"Борьбы и труда" - это тебя устраивает?

О л я. Хорошо. Теперь хорошо.

М а ш и н и с т к а. Все?

Т а р а с о в. Все.

Машинистка идет к дивану, ложится и засыпает.

Оля вынимает лист из машинки, идет к двери.

О л я (кричит). Вайнштейн!

Входит заспанный комсомолец Вайнштейн. Он в

самодельных шлепанцах, с наганом, в косоворотке, с

расстегнутым воротом. Оля дает ему лист.

О л я. В типографию! Немедленно!

Вайнштейн берет лист, чешет голову и, шлепая

самодельными туфлями, уходит. Роскошные банковские

часы шумят и бьют три раза.

Кушать хочешь? (Берет с подоконника кусок хлеба и солдатский бачок с похлебкой.)

Т а р а с о в. Спать хочу.

О л я. Ну, так спи.

Т а р а с о в. А ты?

О л я. И я.

Тарасов сгребает все свои рукописи, делает из

них подушку. И ложится на письменный стол. Оля

занавешивает бумажкой лампочку и ложится на этот же